Ваш браузер устарел. Рекомендуем обновить его до последней версии.

Новости "Литературного кейса"


Министерство культуры Республики Хакасия, Автономное учреждение Республики Хакасия «Дом литераторов Хакасии» и Хакасская региональная творческая общественная организация «Союз писателей Хакасии» объявляют  Республиканский литературный конкурс для молодых авторов «Радуга талантов» в номинациях: поэзия, проза, драматургия. 


В разделе "Электронная библиотека" открыт доступ к сборнику стихотворений Сергея Силантьева "Тайна Жизни" (2013 г.).

 Приглашаем к чтению!


 Уважаемые друзья! Представляем Вам новый раздел "Вестник литературного объединения "Стрежень", где Вы можете посмотреть или скачать электронные версии газет, выпускаемые ЛО "Стрежень".


 Литературный хронограф

Именинники месяца

2 октября

 Ермакова С.С.

 Трушина-Уразова М.Д.

 10 октября

 Силантьев С.Е.

12 октября

Выходцева Е.Г.

21 октября

Прибылев И.В.

26 октября

Руль З.М.

12 ноября

 Филатов В.И.

 18 ноября

 Денисов В.А.

 22 ноября

 Ляшкин К.А. (Русов С.)

»
Конев Николай Михайлович

1 место - Конев Николай Михайлович

(номинация "Проза")

Любопытные птицы

Любопытные птицы - это птицы моего детства. Они сидели на березах за огородом и наблюдали за мной. Не оставляли они меня без своего внимания и в лесу, где я заготавливал дрова. Стук топора их не особо тревожил. Начнешь, бывало, рубить сухостойную сосенку, а на вершине ее птица сидит, нахохлившись, ждет, когда повалится дерево. Собираешь малину – она тут как тут, норовит в корзину заглянуть. «Если эти любопытные целыми днями следят за мной, то когда они строят гнезда, воспитывают своих птенцов, добывают для них корм?» - рассуждал я.

Читающему эти строчки, думаю, не трудно будет догадаться, что речь идет о косачах, не улетающих при наступлении зимы в теплые края. Может быть, потому не улетающих, что некому передать посты наблюдения за людьми? А любопытного и зимой случалось не меньше, чем летом. Вот, скажем, воровство дров. Были такие ушлые дядьки и тетки, которые походя прихватывали дровишки из поленниц соседей. Летом им, видите ли, не хватило времени помахать топором, прохлаждались они где-то. Птицы не только любопытствовали в таких случаях, но и пытались разбудить среди ночи тех, кого грабят.

Но когда дровяное воровство набирало такие обороты, что потаенные тропинки к поленницам становились санными дорогами, принимались радикальные меры. Поленья сверлили и в отверстия насыпали порох. Взрывы будили людей и пугали выводки косачей, вынуждая их громко вспорхнуть и улететь.

За воровство дров можно было загреметь под фанфары, как тогда стращали, а куда можно было загреметь за неблаговидный поступок другого рода, будет ясно из следующего повествования.

Я дружил с соседским пацаном Санькой Кореневым. Учились мы с ним в четвертом классе. «Сегодня студено, застегивайся на все пуговицы и подпоясывайся», - говорили мне мои родители, провожая в школу в крещенские морозы. О том же самом напоминали Саньке его родители.

В тот день, который надолго запомнился, нас выгнала из класса учительница Надежда Григорьевна со словами: «Завтра без родителей в школу не приходите». Причиной выдворения явилась стрельба. Эта стрельба, надо сказать, тогда была модным увлечением. Стрелялка состояла из резинки, выдернутой из трусов, и двух пальцев левой руки. Пули делали из туго свернутой бумаги. Такая пуля оставляла синюю отметину на том,  кто становился живой мишенью.

Во время бестолкового хождения по коридору Саньке ниоткуда пришла в голову злодейская идея обрезать пуговицы с одежонки, плохонькой по тем временам, почти невесомой, сереющей на школьной вешалке.

- Ножик складной у тебя есть? - спросил Санька.

Я кивнул.

- Давай быстрее и чтоб без шороха.

Тихо и быстро мы обшиньгали одежонку и набили карманы пуговицами, как бобами. Все это происходило, когда заканчивался последний урок.

После звонка мы схватили учебники и бросились из школы. Суматоха у вешалки началась и кончилась без нас.

Я еще до начала «пуговичного дела» думал, что в Санькиной голове есть какие-то задумки, ну, там, продать задешево и мелочь проиграть в пристенок или заначить, но на мой немой вопрос он как-то очумело выдохнул:

- Разбросаем по снегу, и никто не дознается.

Мы побежали за огороды, где на облюбованных березах сидели косачи, и засеяли небольшую полянку пуговицами. В моей руке задержалась продолговатая пуговка янтарного цвета. Я ее приметил, еще, когда обрезал с перелицованного, вполне приличного детского полупальто. Мелькнула мысль, что пуговку пришила бабушка Вики Кузнецовой, которая, по слухам, когда-то была зажиточной, за что ее и выслали в нашу глухомань.

Утро следующего учебного дня началось у нас с разборки в кабинете директора школы. После угроз, увещеваний, сожалений для дальнейшего расследования мы были переданы военруку Петру Семеновичу, демобилизованному по ранению в конце войны. На нас, ребятишек, он смотрел как на новобранцев, и, вспоминая курс молодого бойца, пройденный им в условиях казармы и полигона, пытался дополнить им школьную программу. Мы отрабатывали ружейные приемы на деревянных винтовках, преодолевали полосу препятствий, ходили строевым шагом, бегали на лыжах, подтягивались на перекладине.

С неслухами военрук занимался отдельно и стращал:

- Директору жалиться буду, смотрите у меня.

Нам он, в порядке наказания, велел перебросать, затвердевший на морозах сугроб, за школьную ограду, сложить кучу наколотых дров в поленницу, навести порядок в уборной.

Когда все эти наряды вне очереди были исполнены, военрук постоял в раздумье, почесал в затылке, закурил, и, вспоминая уже забытое доколхозное, домостроевское, на большой перемене на всеобщее обозрение поставил нас коленоприклоненными с деревянными винтовками на поднятых руках.

Над нашими головами просвистела бумажная пуля. Начиналось отмщение за содеянное со стороны коллектива. Но военрук сказал:

- Самосуд запрещаю, зенки бесстыжие выбьете, что тогда?

Действительно, с неполноценным зрением мы были бы никакими бойцами. По прикидкам военрука это могло быть минусом в патриотическом воспитании.

Нам казалось тогда, что и любопытные птицы смотрят на нас со школьных берез, осуждая, но и жалея.

Отмщение пришло свыше. Санька срочно заболел дифтерией. В районной больнице, когда перехватило дыхание, ему хотели разрезать горло и вставить дыхательную металлическую трубку, но отложили эту операцию после того, как поставили еще один укол, и он ожил. Я навещал товарища почти каждый день, приносил ему кедровые орехи, которые у нас не выводились: кедрач то был за огородами.

У меня было предчувствие, что и меня подстерегает досадный случай. Это предчувствие стало реальностью. Весной, когда на солнцепеке появилась первая проталинка, и зацвели подснежники, мы, босоногая ребятня, бросились на теплую талую землю. Там играли в лапту, бегали наперегонки, спорили по любому поводу, задирали друг друга обидными словами. Я дразнил свою одноклассницу Валю Чебыкину:

- Валя, Валя колбаса,

Жарена картошка,

Не пустила ночевать –

Разобью окошко.

Валя бросилась на меня с хворостинкой. Я, убегая, споткнулся и упал головой на что-то острое. На подснежники брызнула кровь. Валя перепугалась, стала звать на помощь, но и сама пыталась остановить кровь при помощи косынки. Ничего у нее не получалось. Подбежали ребятишки.

- Смотрите, у него кровь торчком идет, - кричала Валя.

Петя, братишка Вали, повел меня к ручью, чтобы смыть кровь. Он даже пожертвовал свою рубаху для заматывания раненой головы…

Одним из последних ко мне подбежал мой младший брат Мишка и запричитал:

-  Ой, влетит нам от мамы, ой, влетит.

Когда меня, окровавленного, вели по поселку, Мишка уже не причитал, а протяжно выл:

- Вле-тит от ма-мы, еще как вле-тит.

Родителей дома не оказалось. Мишка побежал за помощью к соседям, где не заходя в избу, сразу за калиткой, наткнулся на незнакомого бородатого старовера, очищающего от воска рамки улья. Ему Мишка и рассказал о несчастье. Вернулся он домой со старовером.

Седой, кряжистый дядька подержал мою голову в больших теплых ладонях, что-то пошептал, и я провалился в небытие.

Утром я очнулся завернутым в половик. Долго вылезал, выцарапывался, можно сказать, из половика, свернутого трубой, как из дупла. Когда меня потом спрашивали, все ли я помню о случившемся, я говорил, что все помню до прихода старовера, и добавлял, что голова у меня утром не болела, следов от крови не было.

Как я теперь думаю по прошествии многих лет, это был добрый знак.

К этому знаку, несомненно, был причастен старовер. Я спрашивал о нем у соседей, упоминая при этом о рамках для улья, которые он очищал от воска. Соседи отвечали, что знать не знают о таком. А рамки для ульев как лежали под навесом, так и лежат. Спросить бы об этом загадочном заговорщике крови у птиц... Но как?

Прошли годы и годы…

Меня потянуло в родные места. Сильно мне захотелось поглядеть на любопытных косачей, побывать на цветущих косогорах, пройти по лесной тропе к ягодным местам, сходить за сочной, пахучей черемшой туда, где заветренная сторона в Ирляновом логу.

Приехав в свою Федоровку, я остановился у дальнего родственника Егора. Он угостил меня медовухой, мы долго разговаривали, вспоминали дальних и близких, хороших и вредных, припоистых и не уважающих зеленого змея, курящих и некурящих родственников. Разговор наш был тихим, убаюкивающим, пока я не вспомнил про Саньку Корнеева.

- А, ты про этого, который…, - встрепенулся задремавший Егор, и я от него услышал давно уже позабытое ругательство: «Да разъязви его в душу». У меня мелькнула мысль, что мой давнишний подельник продолжает творить начатые в далеком детстве нехорошие дела. То, что поведал о Саньке Егор, подтвердило мою догадку. Санька, оказывается, после службы в армии мотанул на север за длинными рублями, вернувшись, стал шумно пропивать эти рубли. Следующим шагом по жизни была шабашка. Он строил, перестраивал, получив аванс, смывался, то есть работал по принципу: мерку снять и задаток взять.

- Ну а чем Санька занимается во времена рыночной экономики?

- По прежнему мутит воду батогом, но голой рукой его теперь не бери.  

- Почему так?

- А он, чтоб ни дна ему и ни покрышки, подрядился заготавливать тарную дощечку для итальянцев. У него трелевочные трактора, погрузчики, импортные бензопилы, бригада из каких-то пришлых людей, у которых ни Родины, ни флага. Тайга от него стонет.

Но мне не терпелось узнать о косачах.

- Забудь о косачах. Их давно сожрал Санька со своей оголтелой артелью.

Все больше раздражаясь, Егор стал кричать на меня, будто я во всем виноват:

- Косачи, вон ты чего захотел! Да я, хошь знать, давно уже не видел синичек, снегирей, куропаток, рябчиков, воробьи у нас встречаются редко. Правда, подает иногда голос бурундук, погоду мокрую предсказывает.

После нервного разговора с Егором я пошел к особняку Саньки Корнеева и застал его только что вернувшимся из лесосеки. Он доставал из багажника внедорожника карабин и патронташ.

«Санька сохатого не пропустит» - сразу подумалось.

За столом хозяин разлил по стаканам армянский коньяк.

- Ну, давай выпьем за встречу.  

И без паузы стал хвалиться:

- Да, я лесопромышленник, работаю на итальянскую компанию, с местным начальством у меня проблем не бывает, потому что все чиновники у меня в кармане.

Не дослушав его похвальбу, я задал вопрос:

- Санька, ты помнишь, как у нас наказывали людей, ворующих дрова?

- Помню, но и что из этого я должен извлечь для себя, намотать на ус, так сказать?

- Намотай то, что тебе под твой бизнес могут подсунуть не полено с порохом, а подкатить кедровое дупло со взрывчаткой и таким образом рассчитаться с тобой за прошлое, настоящее и авансом вперед.

Санька, конечно, понял, что я имею в виду тайгу.

- Хороший вопрос,- сказал Санька, - надо бы его обмозговать.

Даже тени смущения я не заметил на его лице.

Долго вспоминали знакомых. Все они разъехались, разлетелись, кто куда.

- А косачей помнишь, тех самых, любопытных? - спросил я, уходя.

- Припоминаю, как они сидели на шухере.

Я понял, что наше прошлое Санька научился понимать по-теперешнему.

Поделиться в социальных сетях